Мачеха зализывает обиды: муж не смог, а пасынок вынес ей весь свой горячий запас
Напряжение между ними висело в воздухе гуще, чем запах её терпких духов на крошечной кухне. Он вошёл не как мальчишка, а как хищник, почуявший слабину. Она и рта не успела раскрыть про ссору с мужем — его пальцы уже сжали её запястье, припечатывая к столешнице. Её хриплый выдох — первая капитуляция. Он не спрашивал, он брал. Жар его ладони на её бедре, подол задран до неприличия, и она чувствует, как дрожит его рука от желания, а не от неуверенности. Она шепчет: «Что ты делаешь?», но сама уже разводит колени, приглашая его глубже, наглее. Стеклянная банка с солью падает и разбивается, но ни один из них не слышит звона — только жадное дыхание друг друга и влажный звук поцелуя, сорвавшегося на грани укуса. Он грубо сжимает её ягодицу, поднимая её на стол, и теперь она вся открыта ему — влажная, готовая, забывшая, кто здесь мачеха, а кто пасынок. Ночь пахнет потом, мятой из его жвачки и женским желанием, от которого у мужчины сносит крышу. Она прошепчет ему в губы: «Только не останавливайся...», зная, что этот вечер сломает все запреты, и ей плевать, потому что его тело — единственное утешение, которое ей нужно.
