Ну что, сынок, хочешь жёсткого анала или мозговыноса? Выбирай, пока я не решила!
Она сидит на краю кровати, раздвинув бёдра так, что между ними можно уложить целую вселенную. В глазах — адская смесь обиженной стервы и голодной самки. Октокуро наклоняется, и её груди тяжело ложатся на колени, соски наливаются, твердеют прямо под тонкой тканью. Она смотрит на него — этого итальянца с наглой рожей, который до сих пор облизывается, но медлит, как последний трус. — Слушай, братик, — голос у неё низкий, с хрипотцой, почти вибрирует в комнате. — Если ты не засадишь мне сейчас в задницу, я вынесу тебе мозг через уши. Ты понял? Не хочешь знакомиться с моей попкой? Ну так я тебя заставлю. Он нервно смеётся, пытаясь отшутиться про Воронеж и Милан, но она уже встаёт, подходит вплотную, кладёт его ладонь себе на поясницу, ведёт вниз, к упругой, гладкой ягодице. Её пальцы впиваются в его плечо, она почти шипит: — Хватит игр. Трахни меня в жопу, или я трахну тебе мозги. Выбирай, родственник. И он сдаётся. Слышен звук расстёгиваемой молнии, её тихий, одобрительный стон, когда она чувствует, как его пальцы сжимают её задницу, раздвигают ягодицы, гладят нежную дырочку. Она выгибается, подставляясь, и шепчет: — Да, да, давай. Покажи, что ты мужчина, а не ссыкло. Комната наполняется мокрыми, хлюпающими звуками, её дыхание сбивается, она стонет сквозь зубы, вцепившись в простыни, а он вбивается в неё сзади, грубо, жадно, наконец-то проникая туда, куда она так долго звала. Она смеётся сквозь стоны, выгибая спину: — Молодец, братик. Теперь ты понял. Не надо было доводить.
