Мамка-цензор и панки: жёсткая групповуха за творчество, сперма на лице
Комната пропахла потом, сигаретами и дешевым лаком для волос. Пыльный луч солнца пробивается сквозь жалюзи, выхватывая из полумрака сцену, где мальчишки, еще не нюхавшие настоящей власти, думали, что они тут главные. Но эта женщина, с грудью, налитой соком запретного плода, и взглядом, от которого яйца сжимаются в кулак, слушала их песню не ушами, а клитором. Оскорбленная в лучших чувствах, она не пошла жаловаться — она пришла наказывать. Сначала солист Джимми. Она заставила его встать на колени, и его дерзкий язык, только что плевавшийся рифмами, теперь облизывал её пальцы, по одному, медленно, пока она не сунула их ему в рот до самого горла, заставляя давиться слюной и собственным гонором. «Ты хотел мамочку? — рычит она, стягивая его ремень. — Так получи её, щенок». Звук расстегнутой молнии режет тишину, и её рука, безжалостная и умелая, сжимает его член, уже твёрдый от страха и желания. Она дразнит головку, проводя ногтем по уздечке, и видит, как он выгибается, пытаясь поймать её ладонь бедрами. Потом тупой басист, который думал только о том, как засунуть свой инструмент ей между ног. Она оседлала его лицо, прижав к рваному ковру, и он захлёбывается её соком, пока она наяривает на его носе и губах, кончая ему прямо в рот, сжимая бёдра на его ушах. А барабанщик, самый никчёмный, просто стоял и смотрел, как она вылизывает его друга, пока тот не застонал. Финальный аккорд — это групповуха, где она заставила их всех лечь на кровать. Джимми вошёл в неё сзади, басист в рот, а барабанщик, дрожа, кончил ей на лицо, пока она, смеясь, стряхивала его сперму пальцем и облизывала его же. Влажная, довольная и мокрая до самого нутра, она принимает на лицо последние капли этого грязного рока, а они, обессиленные, понимают, что эту песню им теперь не забыть никогда.
